К стране мастеров

Потерпев катастрофическое поражение на выборах в последнюю Государственную Думу, отечественные либералы снова стали называть русских людей рабами. Только-де рабы могут отказываться от свободы. И, чтобы оправдать этот тезис, поскольку Россия, в отличие от любимой либералами Америки, не знала рабовладения, — ссылаются на крепостное право. По умолчанию приравнивая крепостного крестьянина к рабу.

Но русский крестьянин — не раб и никогда рабом не был. Даже во времена пресловутого крепостного права. Ибо крепостное право существовало как одно из составляющих традиционного русского государственного уклада со сверхвысокой мобилизационной нагрузкой на население.

Российское крепостное право, безусловно, устаревало. Но вовсе не потому, что оно угнетало русского крестьянина. Русское крепостное право устаревало по другой исторической причине. Нарождающемуся и в России научно-техническому прогрессу нужны были работники, много работников. Этими работниками могли быть только бывшие крепостные крестьяне. Но чтобы крепостной крестьянин мог свободно стать работником научно-технического прогресса, его следовало раскрепостить. Крепостное право стало тормозом на пути развития России. Этот тормоз был, естественно, ликвидирован. Крепостное право, и вместе с ним одно из основных составляющих крестьянского уклада, было принесено в жертву научно-техническому прогрессу.

Безусловно, это была историческая необходимость. Но эта необходимость в свою очередь образовала самую главную, самую страшную, не разрешимую и поныне, а наоборот, только усугубляющуюся русскую национальную проблему. Русский крестьянин покинул привычный крестьянский уклад и оказался… вне вообще какого-либо уклада. Жизнь русского человека вне уклада — и есть Царица Проблем.

Перед европейскими народами эта проблема не вставала так страшно. Урбанизация там проходила плавно и долго — в течение столетий. Европейский крестьянин, оставляя уклад крестьянский, переходил жить в городской уклад. Это было, конечно же, болезненно, но не до такой степени, как в России. Более того, в России не было даже своего городского (буржуазно-пролетарского) уклада. А был только главным образом уклад дворянский, куда бывших крестьян и на порог не допускали. Русские крестьяне, в отличие от крестьян европейских, расставаясь с крестьянским укладом, уходили по сути дела жить в НИЧЕГО. Отмена крепостного права стала оборачиваться для русского крестьянина отменой его индивидуальной человеческой жизни. Жил русский крестьянин при крепостном праве — был человеком; обрел свободу от крепостного права — перестал быть человеком… Но когда за свободу расплачиваются жизнью, свобода превращается в фикцию, потому как становится некому свободой пользоваться…

Выпавший из уклада человек во все времена и у всех народов становится подобным брошенному домашнему животному. Он уже в принципе не может жить по законам дикого природного мира, а жить в культурном человеческом мире у него нет возможности. Люди, утратившие уклад, — вроде бездомных городских собак, которым ничего не остается, кроме как сбиваться в стаи. Или в стада. Но даже те, кто влачит свою «бездомную» жизнь в одиночестве, относится к другим людям исключительно как к животным, в упор не замечая и не желая замечать в них хоть какие-нибудь человеческие качества. Для людей безукладных человеческая жизнь — это жизнь животных, которые пристроились к так называемой человеческой жизни: одни более благополучно, другие менее… У одних — более разнообразная и обильная пища; у других её едва хватает, чтобы утолить голод. У одних — жилище-дворец, где не счесть комнат, украшенных дорогими вещами; у других — конура-коммуналка. Но между теми и другими нет принципиальной разницы. Те и другие живут исключительно для того, чтобы добывать или приумножать пищу и жилище. А разговоры о человеческих идеалах, которые те или другие ведут-таки, — для отвода глаз.

В ничтожно короткий исторический срок Россия из преимущественно сельской страны превратилась в страну преимущественно городскую. Обустроить в городах более 60 миллионов крестьян за двадцать лет (а именно такое количество сельского населения перебралось жить в города с 1955 по 1975 годы) не под силу ни одной великой стране мира. Что толку, если некоторые из этих крестьян даже получили высшее образование и, став дипломированными специалистами, заняли и расширили нишу так называемой интеллигенции, ежели они не влились в городской уклад?

Но было бы неверно считать, что у России не было успешного опыта массовой урбанизации, когда огромное количество крестьян превращалось в городских мастеров или в подмастерьев. Такой успешный опыт был. Правда, русские (российские) либералы не желают даже рассматривать его. Ибо опыт этот связан с именем Иосифа Сталина. Да, только во время правления Сталина в России практически не было предпосылок превращения всякого оставившего село крестьянина в человека неприкаянного. И не было по простой и очевидной причине: весь русский (российский) люд представлял тогда собой одну гигантскую строительную артель. Вся Россия тогда созидала саму себя. Вся Россия тогда остро нуждалась в мастерах. И все мастера были задействованы Россией. А кто по ряду причин не дотягивался талантом до мастера, были подмастерьями. И великая творческая артель Россия сотворила-таки сама себя. Она совершила фантастический рывок от «сохи к атомной бомбе» и от едва ли не поголовной неграмотности к «самому читающему народу в мире».

К власти после смерти Сталина пришел Хрущев и поставил крест на творчестве, во имя которого и ради которого было принесено столько жертв. Никита Хрущев сделал самое страшное, что только можно сделать с Советской Россией: он низвел понятие советского человека как «строителя коммунизма» до уровня человека-скота. Выдвинув подхваченный постсталинским аппаратом лозунг «Догоним и перегоним Америку по производству мяса, молока и яиц», Хрущев поставил животные потребности превыше потребностей собственно человеческих, потребностей идеальных. И тем самым «трехмерного» советского человека, каковым тот был в сталинское время, превратил в «двухмерного», выдернув из него сверхсознание. Именно Хрущев превратил СССР в фабрику производства человеко-зверей, людей без идеалов, людей не творцов, а — безответственных потребителей. Даже заявив, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», Хрущев понимал коммунизм как время, когда сытно кушается и сладко спится… То есть это время рая на земле, но рая — для скота. Но такое время не могло наступить в принципе, ибо человек-зверь не ведает сытости (еды, одежды, жилища и, главное, денег — много не бывает). Он стал относиться к советской Системе (Советскому Союзу) как к среде, к которой нужно пристроиться и урывать от неё лакомые куски. Советский Союз был сожран до костей такими человеко-зверьми, получившими во время перестройки меткое прозвище — «совки». Главный принцип «совка» — поменьше работать и побольше получать. «Совки» хвастались друг перед другом: «У меня шикарная работа: ничего не делаю, а получаю прилично…» Так что отказ Хрущева от репрессий обернулся и отказом от человеческой жизни в пользу жизни звериной. Оттепель оказалось теплом тления, теплом от начавшегося тотального загнивания.

Во время так называемого застоя (эпоху развитого социализма) от сталинской творческой артели России, созидающей саму себя, практически ничего не осталось. Она распалась, а вместе с нею распался и народ. Русский этнос перестал существовать. Стремительно дичая, он стал распадаться, превращаясь в отдельные стада и стаи. В огромную стаю превратился и бывший (обезглавленный) сталинский аппарат, именуемый номенклатурой. Внутренние взаимоотношения в нём стали напоминать отношения в прайде с ярко выраженной иерархией. Партийная верхушка КПСС выродилась в новых господ со спецпривилегиями. Ради этих привилегий власти и, главное, возможности сделать карьеру в КПСС ринулись люди двухмерные. Коммунистическая идея (построение «светлого будущего») была для них уже изначально фикцией, чем-то вроде форменной одежды. Поскольку никакое животное не живет будущем, а исключительно настоящим. И главное (что обернулось трагедией для СССР и русского этноса) — не преобразовывает настоящее, а приспосабливается к нему, чтобы урывать лакомые куски именно сегодня…

То, что Россия выкарабкалась из «проклятых 90-х», — это вообще чудо. Господь дал нам еще один шанс (похоже, последний) — создать, наконец, в России уклад мастеров. Более благоприятной ситуации для этого в России, пожалуй, не было никогда за всю историю. Ядерный щит — надежная защита от внешнего вторжения. Да и никому невыгодно сейчас разрушать создавшееся геополитическое равновесие. И внутрироссийская ситуация — благоприятная. Люди хотят творчества. За восемь «стабильных» лет они оправились от хаоса 90-х, накопили творческую энергию и теперь жаждут потратить её по назначению.

Но чтобы одним разом сотворить в России необходимое количество мастеров и одновременно вывести русских людей из состояния атомизированности, дабы вновь спаять их в единый народ — необходим ПОРЫВ. ОБЩЕЕДИНЫЙ ТВОРЧЕСКИЙ ПОРЫВ. Порыв, в котором сольются все: народ и власть, верхи и низы, бедные и богатые.

Этот Великий Проект Развития должен зиждиться на этике. Сначала — этика, а потом экономика. Ибо современная конкурентоспособная экономика может быть только нравственной. Современная европейская рыночная экономика зиждется главным образом на протестантской этике. Японская экономика — на этике древних японских традиций. Советская экономика загнила и рухнула только потому, что загнила и перестала существовать этика советская, благодаря которой только и был осуществлен сталинский прорыв. И нынешний прорыв Развития может быть успешно осуществлен только в том случае, если он будет зиждиться на этике. В безнравственном обществе, каковым ныне является Россия, — этику нужно создавать заново. И вряд ли это вновь будет коммунистическая этика. Скорее всего, это будет синтетическая этика. Но в любом случае это должна быть этика мастерства, этика созидания. И она должна быть сформулирована чётко.

Россия ныне беременна Великим Творчеством. Но если немедленно (в самое ближайшее время) всем миром не начать созидать Россию, то накопившаяся в душах людей творческая энергия начнет закисать.

Собственно, у России и нет нынче иного выбора: или развитие в Страну Мастеров, или России не будет вообще. И так уж складывается, что и теперь этот выбор должна будет сделать власть. Она, власть, — начнет, а народ — подхватит. И тогда серые будни неприкаянных (хоть и материально богатых) людей сменятся на блистательные дни вдохновенного творчества. И тогда, наконец, окаянная Русская Околица превратится в сиятельный Город.

Георгий Костин. «Завтра», № 37. (Печатается с сокращениями).

Лента новостей