Великая саранча

Никто не знает, откуда она прилетела. Теперь уже точно и не узнаешь, а люди разное сказывают. Одни — что, мол, это Запад нам удружил в который раз и подпустил её на смену колорадскому жуку. Другие же, напротив, говорят, что сами мы её на свет Божий произвели, и даже имя того самого механика приводят. Правда, всякий раз — новое. Третьи вообще кивают на небо, дескать, здесь не обошлось без пришельцев.

Не знаю, лично я больше в механика верю. Будто бы в восьмидесятые годы на одном не то чтобы Подмосковном, а всё же и не совсем далёком от столиц полевом аэродроме этот самый механик работал. Что-то у него то ли в семье не ладилось или в жизни мечталось об ином, а только он пил. И пил крепко. А так как сельхозавиация — не военная, и куражу поменьше, да и охрана не та, то таскал он время от времени что-либо из ангара. Не то чтобы двигатель там или ещё что такое, без чего самолёт — упаси Бог! — упасть может, а так, по мелочам: то горючку, то удобрения какие.

Короче, когда в районе объявилась саранча и, пожирая всё на полях, двинулась к Москве, именно с его аэродрома взлетели те злополучные кукурузники. Лётчики что, они своё дело сделали, полили её, как полагается, и по домам. А вот чем полили, об этом до сих пор люди договориться не могут. Сошлись на том, что пропил-таки механик нужные яды, которые против насекомых-вредителей, а в распылители залил уже совсем другие, когда приказ из райкома пришёл. Те, что на случай войны с Америкой запасены были, и хоть сельхозавиация числилась у нас как гражданская, однако в любой момент по слову Родины должна была и могла преобразиться в военную.

***

В общем, саранчу остановили. С полей она куда-то пропала, а там и новые напасти земледелам приспели: то сушь, то вёдро, так бы все и забыли про это дело, да только по всей стране вдруг пошло твориться что-то неладное…

И уже много позже, спустя не одно десятилетие, люди стали припоминать, что нет, некуда не подевалась тогда саранча, а наоборот — притаилась в лесах и перелесках и начала сбиваться в огромные такие рои, наподобие пчелиных. И всё больше рои эти походили на человеческие фигуры, так что издали даже казалось: стоит кто-то на опушке, машет тебе руками, а только начнёшь подходить, вмиг всё рассыпается. «И из дыма вышла саранча…»

Долго ли, коротко, а только вскоре стало бельё со дворов пропадать. Времена, сами помните, простые были, хозяйка постирает бельё, да и вешает во дворе или на балконе сушиться. А тут — стало пропадать.

Оно, конечно, может, и в Америке её так выдрессировали, а всё-таки думается — мы это её чем-то не тем полили, вот и пошла саранча в людскую одёжу набиваться. Набьётся она таким макаром в пустую рубаху, брюки и лезет в автобус без очереди. А если ещё сверху пиджак да шапка какая пирожком или кепка, то уже и вовсе от человека не отличишь! И такая у них мутация развилась — вмиг с полок магазинов накладные носы, брови, парики исчезли. Перчатки телесного цвета тоже. И вся страна зажужжала.

Великое жужжание началось, люди и не заметили, как полстраны — будто не бывало, в тартарары провалилось. А саранча уже так приспособилась, так навострилась, что даже жужжать членораздельно выучилась, и только глухое гудение и какая-то неисправимая гугнивость в разговоре выдавали её.

***

Вскоре саранча смекнула, что есть, есть на свете кое-что поинтереснее, чем поля пшеницы или гречихи, она облепила линии электропередач, нефтяные вышки… и двинулась во власть. Спорить с ней не было никакой возможности, потому что во власть саранча двинулась с площадей — а кто же её на площади перекричит? Никакому человеческому горлу не превозмочь согласное трение миллионов крылышек! Поэтому в политику саранчи набилось больше всего. «И дана была ей власть…»

Пробовали, конечно, и воевать с нею, те, кто раскусил подвох. Но куда там! Крепко спаянная стая саранчи организовала комитеты матросских матерей и устроила по всей стране митинги под лозунгом: «Не дадим наших детей на войну с саранчой!»

Так что единственным местом, где не прижилась саранча, стала армия. То есть пробовала она, конечно, набиваться в комбинезоны лётчиков и танкистов, но от перегрузки или при сильных встрясках всякий раз рассыпалась. Поэтому в армии саранча осела лишь в штабах и на складах.

А в остальном — не было тёплого места в стране, где бы не завелась саранча. Появились писатели-саранченцы и актёры-засарачинцы, врачи-саранчисты и прокуроры-саранчаи. Особенно же прилюбилось саранче телевидение. Отчего прежние голубые экраны как-то очень быстро позеленели. В прямом и переносном смысле этого слова. И замелькало: зелёные деньги, зелёные знамёна шахидов, зелено вино разливанное и просто «зелёные» — против атома, против космоса, против работающих заводов и фабрик. «И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву…»

***

Но больше всего саранча возненавидела человечью плоть; ведь даже не узнанная людьми, в глухих смокингах и закрытых костюмах, она стыдилась своей, зеленовато-копошащейся плоти. Поэтому и в литературе, и на телевидении саранча принялась изгаляться над человечьей плотью, бесстыдно обнажая её и показывая в самом гадком и отвратительном виде, с самыми мерзкими извращениями.

Люди поверили, и нормальные браки стали редкостью, зато расцвели и умножились такие пороки, о каких ранее и не слыхивали.

А ещё повсюду открылись косметические салоны, расцвела пластическая хирургия, потому как не могла смириться саранча со своим уродством, жаждала хоть как-то походить на людей, да и небезопасно это было для неё — быть непохожей.

И вот что обидно, что было-то её, саранчи этой, как потом выяснилось, всего тысяч сто. Ну, переодетой в человеки, разумеется. А ведь чуть не вся страна в услужение пошла. Добровольно, вот что обидно.

Началось с дикторов радио и телевидения, те даже гундеть и бубнить под саранчу выучились. Модным оно стало. Дальше — больше. Что ни актёришка, что ни политик — а говорит он или жужжит, не разберёшь!

Засим и дела долго ждать не заставили, глядишь: то один себе зелёных денюжек нажужжит, то другой нагундосит. И так оно учредилось везде, что если есть стол, гони деньги на стол, а у кого нет стола, у того ствол, а то и сразу два ствола. Врачи, учителя, бандиты, все! Пошла кочевать липкая «зелень» с операционного стола на экзаменационный и обратно! Что уж тут про столоначальников, властях придержащих и им сослужащих говорить! Гаишники, так те даже перелетать по-саранчиному с перекрёстка на перекрёсток усноровились.

В общем, такая забродила на Руси брага, что ни в прошлом веке, ни в будущем расхлебать и не чаяли. Не то зелено вино из одуванчиков, не то каша мала из кузнечиков. Из саранчёнышей то есть.

Захмелели все и без примесу, и всё, что ни деется, всё как будто во хмелю — во хмелю женятся и во хмелю на кладбища хоронятся, во хмелю детишек родят и во хмелю же оставляют. Шибко народец русский убираться со своей земли принялся, кто в неё, родимую, схорониться поспешил, кто в другие державы перекинулся, а те, что и живут-то на ней, вроде как не живут, а так — ветром колеблются. Одна саранча на это на всё свои зелёные буравчики таращит и, довольная, щурится, шибко ей это всё по душе было.

Что рассказывать, сколько во хмелю да в угаре ни ходи, а всё ж Божьего света, тепла и солнышка захочется, тут же — ни конца ни краю! Совсем приуныли люди русские: рвут друг у друга, а богатства не прибывает, наоборот, всё бедней и бедней становятся. В глаза же — в глаза и вовсе друг другу глядеть разучились, потому как стыдно: может, это я у тебя вчера уворовал, да и ты, знамо дело, с кого-то поиметь собираешься, вот и хоронимся глазами. Что уж тут беспокоить друг дружку, раз жизня такая настала!

***

Однако всему на этом свете конец бывает, и великой саранче на земле нашей предел подоспел. Как именно пришло избавление от зелёного ига, этого до сих пор толком историки объяснить не могут. Ведь мало кто ведал о переодетой саранче, а и те, что догадывались, — молчали.

Я же думаю, никакой тут загадки нет, а напротив — всё по Евангелию совершилось, и помощь пришла нам, многомудрым и скверным, от малых сих, несмышлёных и чистых, коих, как известно, и Царство Небесное есть. Дело же вот как было.

По прошествии Страстной седмицы саранча, полюбившая пышность и блеск православных богослужений, стекалась, как и весь православный люд, в известные храмы и монастыри, на самые почётные, разумеется, места. Хор послушать, погреть незаметные крылышки в тёплом сиянии восковых свечей, да и просто середь людей с охраной прогуляться, мол, вроде мы такие же люди, да не такие! Так что того, трепещите, народы!

И вот в Успенском соборе Кремля на Патриаршем богослужении, когда саранчовый Предводитель довольно щурился от блеска свечей и вспышек фотокамер, к нему подошёл мальчик.

Мальчик как мальчик, обыкновенный, каких сотни тысяч на Руси: голубоглазый, русоголовый, в синеньком гимназическом пиджачке, с пытливым мальчишечьим взглядом, пообвыкшийся уже с торжеством и многолюдьем собора.

Свита было не хотела пускать его, да Предводитель уже представил себе выгодный ракурс для снимка на передовицы завтрашних газет и кадров телехроники — он с мальчуганом в блеске и великолепии Патриаршего богослужения, и велел пропустить.

Но, к общему удивлению, мальчишка подошёл не к самому саранчовому Предводителю, а несколько забежал сбоку, к рукаву его костюма, и беззастенчиво воззрился туда.

— Здравствуй, мальчик! — как можно ласковее и солидней пророкотал-прожужжал Предводитель и протянул руку к нему. Но тот в страхе отпрянул и с ужасом спросил:

— Дяденька, что это у Вас?!

И указал на маленького зелёного саранчонка, выглянувшего в щель между кипенно-белым манжетом рубашки Предводителя и его же искусно сработанной телесного цвета перчаткой, точь-в-точь повторявшей контуры человечьей руки.

Предводитель и свита опешили, а мальчик, уже забыв про испуг, неостановимо потянулся за саранчонком, подскользнулся и, падая, схватился за «руку» Предводителя. О, ужас! Перчатка слетела, и из рукава на пол посыпалась саранча: сотни, тысячи перепуганных саранчат!

Весь собор ахнул. Телевидение, передававшее богослужение в прямом эфире, ничего не успело сделать, и вслед за собором ахнула вся страна!

Десятки и сотни тысяч саранчат брызнули под купол собора и оттуда через отворённые окна — на улицу. Камеры недоумённо показывали пустые, словно сдувшиеся, оболочки Предводителя и его свиты, а огромный зелёный рой уже летел над Москвой. Зелёными фейерверками, чешуйчато-крылыми разрывами ему салютовали банки и телецентр, здание на Лубянке и Белый дом — и новые мириады саранчи присоединялись к этому вселенскому рою!

Саранчу обуял внезапный ужас, и отовсюду, где она угнездилась на нашей земле, — вслед пролетавшим устремлялась саранча. Во мгновение ока она облетела всю Россию и, прочертив небо многоокой зелёной молнией, исчезла в страшных космических безднах.

…И вдруг стало тихо. По всей Руси Великой стало так тихо, как бывает только в весеннем прозрачном лесу накануне светлой Христовой заутрени.

Алексей ШОРОХОВ.

Лента новостей

Отчетность

самые читаемые за месяц